Разговор с Богом.

Разговор с Богом.

Все права на данный текст принадлежат Левениру. При использовании данного текста или отрывков из него обязательно указывать имя и фамилию автора или ссылку на сайт (в списке использованной литературы или в виде сноски).

Данный рассказ не претендует на документальность. Более того, в нём используются штамповые мифы.

 

Разговор с Богом

По извилистой дороге, шаркающей походкой, тяжёлой поступью, слегка прихрамывая, брёл седовласый мужчина. На его небритом лице, изрытом мелкими морщинами, аккурат под правым глазом, через всю щеку, проходил глубокий шрам. Вдали на перекосившемся полуобгоревшем дереве, заливисто распевался соловей, и от этой песни в тёмно-карих глазах мужчины постепенно просыпался огонёк надежды — ведь появление птиц это всегда к добру. Первые птицы после войны — это как первая песня жаворонка после суровой русской зимы. Нет, конечно, он знал, что русские войска уже давно вошли в Берлин, взяли штурмом рейхстаг и водрузили на самый верх, на самый купол, знамя победы — чтобы все видели силу советской армии. Но одного простого знания после долгих лет войны, к великому сожалению, не достаточно. От того, что он видел, что почувствовал на войне, многие сходили с ума, но он сохранил рассудок, он выдержал.

Хотя и сейчас, перепрыгивая развороченные гусеницами танков канавы, он никак не мог отделаться от тех картин, тех образов, что ему довелось повидать. Перед глазами до сих пор стоит первый бой, когда на весь батальон было всего лишь триста винтовок, и на каждую по три патрона, а может и того меньше. Он видит, как под пулемётной очередью, будто свежескошенная трава, его товарищи валятся на землю. Помнит, как он, восемнадцатилетний мальчишка, вырывает из ещё тёплых рук трупа винтовку, и бежит дальше, но спотыкается и падает на землю, нет, даже не на землю — на очередной измазанный в чернозёме труп. А потом он понимает, что он упал вовсе не сам, его схватил за ногу можно сказать друг детства, уже не жилец, с оторванной ногой, и харкая алой кровью, которая стекает по его грязным щекам он просит добить… Не дать умереть в мучениях!

Но что он мог сделать? — Этот друг сам сдохнет через несколько минут, а немец, проклятый немец, что сотворил такое с ним, уйдёт безнаказанным только из-за того, что в винтовке не останется патронов. Ирония судьбы — выбор между почти мёртвым другом, или ещё живым врагом… А как поступить ему, ещё здоровому, полному сил солдату? Разве он мог предать родину, да что там родину, кому нужна родина на войне? Кому нужна земля? Нет, там каждый рвёт свой собственный зад за себя, за свою семью! А разве он мог предать семью? — Нет, не мог, и именно поэтому, он вырвал ногу из умоляющей руки, и пополз дальше. Он полз по трупам, и даже ещё по живым, точнее по живым-мертвецам, обречённым умирать под проливным дождём, а они стонали, выли, хрипели, кашляли кровью ему на лицо, которая даже попадала ему в рот, отчего невыносимо тянуло блевать. И конечно он не сдерживал себя в этих потугах — он блевал прямо на них, на бывших боевых товарищей! А потом полз дальше, и именно этот солёный вкус крови, и вкус горькой желчи заставлял его ползти вперёд под шквалом свистящих над головой пуль, чтобы единожды прицелившись метко выстрелить во врага всего один раз: одна пуля — один убитый немец.

И разве же он тогда не боялся? Боялся — какое мелкое слово для того чувства, что он тогда испытывал! Да он бы все штаны от страха уделал, если бы было чем! Он полз и думал, что вот-вот шальная пуля, и он будет лежать так же как и все вокруг…

Но он смог… Он выжил…

А как он отступал? Как бежал не на врага, а от него? Как раненые цеплялись за ноги, как просили не бросать их? «Земеля, не дай умереть!»… Да какой он им земеля? Он из Тамбова, а они из Рязани! Да, и чем он мог им помочь? Подхватить и тащить? Так немецкая пуля не будет выбирать между здоровым и раненым — заберёт обоих! И именно поэтому, спасая свою жизнь, он бежал, бежал прямо по ним, и плевать он тогда хотел, что сделает им ещё больнее, это сейчас он думает, что может, не стоило тогда так делать? Нет, стоило, всё же стоило…

Помнил он и как впервые в жизни понял, что это за тварь такая — человек… Нет, не все конечно, но когда эта поганая штабная крыса ходила, и пытаясь заработать себе очередную звезду, шила дела ни в чём не повинным, честным людям… Думалось, что все вокруг скоты…

Разве такое можно забыть? — Нет, никогда…

А разве можно забыть, как позорно вешали бежавших из плена? Как безжалостные подхалимы выбивали лавочки из-под их ног, как с мерзким хрустом разрывались шейные позвонки тех, кому повезло? И никогда ему не забыть, как постепенно костенеющими руками карабкались вверх по скользкой верёвке те, кому не повезло, как они пытаясь сделать глоток воздуха, соскальзывали вниз, но всё же карабкались, и карабкались с ужасающим упорством от которого зависела их жизнь, до тех пор пока не затихали мёртвым грузом… А на груди у каждого из них висела табличка: «Город такой-то, предатель родины…». Кто предатель? Почему предатель? Да разве кто-то разбирался? Просто никто не хотел искать их знакомых, а они сами не могли их выдать — боялись. Как боялись рассказать и про тех, кто был с ними в плену — ведь их лишат звезды героя, а их семью проклянут, сделают врагами народа! Да разве же можно такое забыть? Нет! Никогда! Этого не забыть!

Ему так же никогда не забыть, как он, сидя в окопе, делил маленький кусочек хлебушка с десятью товарищами… И никогда ему не забыть, как словно недорезанные свиньи визжали раненые под бомбёжкой женщины… Как изголодавшийся деревенский мальчишка с выколотым глазом тянет к нему худенькую ручку с отвисающей кожей — прося кусочек хлебушка… А ему нечего было дать ребёнку… Невозможно такое забыть… Но если не забыть, то можно сойти с ума…

Хотя нет, он уже не сойдёт с ума…

Ведь не лишился рассудка, когда видел, как после отхода немецких войск, свои же деревенские бабы избивают до полусмерти свою же молодую односельчанку… А избивают всего лишь за то, что она, пытаясь уберечь свою семью, троих маленьких детей, легла под какого-то немца! А что она ещё могла сделать? Побить его? Прогнать? Но что тогда будет с её детьми? Да ничего! Расстреляют всех! Или ещё хуже, ночью подопрут колом двери, положат под крыльцо соломы, и огнём её, огнём… Но самое худое, это не то, что они били её… А самое худое в том, что били они её не потому, что она предала свой род, опозорила деревню… Какая чушь! Как раз нет, она спасла своих детей, и не родила новых от немца — её род может ей гордиться… Озлобленные бабы били её от зависти, чёрной зависти — когда их дети голодали, её дети ели принесённую немцем тушёнку! А на самом деле, был бы у них шанс, любая из них поступила бы так же, как эта несчастная, избитая, но всё же спасённая им женщина…

Да, он спас её, разогнал разъяренных баб, но лучше бы не спасал… Если бы не спас, не увидел тогда её лицо… Изуродованное лицо, мало того, что опухшее от побоев, так ещё и обожженное, покрытое волдырями из которых сочился тёмно-коричневый гной… А волосы, её волосы, мало того, что они были выдраны бабами, и раскиданы по дороге неровными клочьями, так ещё левая часть головы у неё была абсолютно выбрита… Как выяснилось позже, так она защищала свою четырнадцатилетнюю дочь от дружков немецкого хахаля… Дочь они не тронули, но вот, что сделали за неповиновение с ней… И ладно бы немцы, но откуда в этих настоящих русских бабах столько злобы? Разве такое забыть? Нет, никогда! У него перед глазами навсегда останется эта страшная картина…

И не забудет, он никогда не забудет, как в усмерть пьяный танкист давил гусеницами полуразложившиеся, смердящие тухлым мясом трупы… И всё бы ничего… Так было надо… Так было лучше для всех, не копали, берегли силы, боялись заразы… Но этот танкист, под чавканье человеческой плоти, под хруст дробящихся костей, уминал буханку белого хлеба… Дополнительный паёк за сложную работу… А как иначе? Ведь с ума сойти можно! Ещё вчера ты с ними делил кусок, а сегодня пожирая злосчастную буханку вминаешь их тела в землю… Вминай… Жри и не думай…

Да, такова настоящая война… Она безжалостна… Она бьёт беспощадно, в самое дорогое что есть у человека — в душу и сердце… Мало в ней геройства, похожего на сказку… И не забыть, никогда это не забыть…

Хотя всё не так плохо, ведь если бы не дух русского народа, не настоящие друзья, не шёл бы он сейчас по этой дороге…

Ведь вынес же его тогда, контуженого, друг… Настоящий друг, раненый в кисть, он на своих плечах нёс его более двадцати километров… Конечно тогда, контуженый, он знал, какая он обуза для своего друга… И просил, он просил бросить его… Но больше всего в тот момент он боялся, больше всего на свете боялся того, что друг и вправду его послушается… Друг… Настоящий друг… Не бросил, донёс, дотащил на своём хребту… Но и это, казалось бы, светлое воспоминание, омрачила очередная штабная крыса, которая морила их голодом три дня, до тех пор, пока не пришли документы подтверждающие их личность… Три дня, как это мало, и как это много… Мало для спокойной жизни, но много для войны… У обессилевшего организма друга не осталось сил бороться, и на его руке началась гангрена… Единственным выходом спасти его жизнь была ампутация… Хирурги во все времена умели рубить чужие конечности по локоть… Друг, интересно, где он сейчас? Выжил ли он? Что сталось с ним, после того, как его уволили с войны прямо из госпиталя?

Были, были и другие герои…

Те, что вытаскивали товарищей из горящих танков… Те, что взрывали фашистские танки вместе с собой… Те, что в воздухе шли в лобовые атаки… Те, что собой закрывали немецкие амбразуры… Или те, которых немцы хоронили под горой смердящих трупов, и они отлежавшись под сотнями килограмм убитых товарищей, отлежавшись в их крови, среди оторванных конечностей, вылезали оттуда через сутки… Вылезали не для того, чтобы вернуться на фронт, что их там ждало — смерть через повешенье, или расстрел? Нет, они уже не возвращались, и никогда больше никуда не вернуться… Они кидались на врага с голыми руками… Они душили их, отбирали оружие… И уносили с собой на тот свет ещё с десяток немецких солдат… Разве же они не герои? — Герои бесспорно! Только о них никто, ничего, никогда не узнает… Будут знать, что были такие… А кто, что, как… Зачем это людям в мирное время?

Все будут стремиться как можно быстрее забыть этот кошмар… И правильно… Так и надо… Незачем помнить вкус солёной крови, и горького гноя на губах… Незачем помнить пресный запах человеческих внутренностей раскиданных по полям… Как в прочем и запах жареного мяса боевых товарищей, обгоревших до черноты, тоже помнить не надо… А если бы помнили, может и не было бы войн в мире… Хотя… Пусть лучше все помнят убитых героев… Пусть почитают живых героев… Дай им Бог: одним — Царствие Небесное, другим — здоровья.

А Бог? — Бог на войне вообще отдельная история… Первые годы помниться, косились на тех, кто с крестом ходил… Особенно политруки старались таким побольше дел пришить — незачем солдату надеяться на жизнь после смерти, пусть лучше сдохнет как герой… Но они так и не смогли искоренить веру среди людей… И то ли поняв, что не справятся… То ли поняв, что религиозными людьми легче управлять… Разрешили, разрешили верить, креститься перед боем разрешили… И даже порой батюшек приглашали, для проповеди, для молитвы, исповеди… Правда и среди них были попы, подосланные штабами, чтобы дознаться о предателях… Но в общем-то, они просчитались, настоящие верующие — не религиозные люди… Они попа от батюшки быстро отличают…

Трудное время… Трудны военные годы… А в тугую годину, без Бога никуда… Все рано или поздно к Нему приходили… Даже политруки и штабные крысы под дулом начинали крестится…

Солдат резко остановился, и вгляделся вдаль: на пригорке, посреди развалин деревянных домов, раскиданных после бомбёжки брёвен, прямо на выжженной земле, стояла каменная церковь. Белые стены пристанища Света Господня были освещены заходящими лучами солнца. Золотые купола с резными крестами пускали по земле сотни солнечных зайчиков. На церкви не было ни единой царапины, все стены были целы, а уж как уцелели стёкла под бомбёжкой, можно было только гадать.

– Боже, истинно Царствие Твое! – прошептал дрожащими губами солдат, и отерев с бородатой щеки скатившуюся слезу, бегом направился к церкви.

Внутри мерно потрескивали тёплые свечи, а запах зажженных лампад дурманил и без того радостного солдата ещё сильнее. Лики всех святых, изображенные по периметру стен, со скорбью смотрели на него, и только Седовласый Бог со Своим Сыном, а так же Белым Голубем встречали его радостным взглядом.

Как странно: церковь не разграбили, на своих местах висит весь иконостас, и даже свечи зажжены.

– Простите, – глухо сказал солдат, проглатывая подступающий к горлу ком, – Здесь кто-нибудь есть?

Вокруг царило молчание, не было ни единого шороха, ничего в храме не выдавало человеческого присутствия.

– Проходи, располагайся, – эхом разнёсся по храму величавый голос, – Я тебя давно здесь жду…

– В-в-вы, вы ждёте меня? – сбивчиво спросил солдат, чувствуя, как его ноги становятся ватными, а челюсть пробивает нервная дрожь, – Кто вы?

– А ты разве не знаешь? – ответил голос, и луч вечернего солнца, пробивающийся через высокое окно, медленно двинулся в сторону солдата.

– Боже, Боже, – солдат рухнул на колени, и прижался ничком к полу, – Боже, это ты?

– Зачем задавать столь глупый вопрос? – луч солнца упал на седые волосы солдата, и замер на месте, – Ты ведь всё прекрасно знаешь…

– Боже, но почему? – солдат приподнял голову, и посмотрел вглубь падающего на него света, отчего из глаз его тут же хлынули ручьи слёз, – Боже, почему ты ждал именно меня?

– А у тебя разве нет ко Мне вопросов? – спросил Бог.

У солдата были вопросы, он не раз, сидя в окопе, хотел задать Богу множество вопросов, и именно поэтому, сейчас, осенив себя крестным знамением, он радостно стал задавать вопросы, а Бог отвечал ему:

– Конечно, есть! – выпалил дрожащими губами солдат, и задал свой первый вопрос, – Боже, зачем я живу?

– А кто тебе сказал, что ты живёшь?

– Значит, я умер?

– А разве ты жил?

– Да, понимаю… – протянул ничего не понимающий солдат, и задал новый вопрос, – Боже, почему на войне погибли миллионы, а я не погиб?

– А ты разве не погиб?

– Да, Боже Ты прав, Ты всегда прав… Боже, Ты сотворил мир, но зачем Ты сотворил войну?

– А кто тебе сказал, что я сотворил войну?

– Да, и то верно, войну придумали люди, но Боже, за что Ты тогда любишь людей?

– А за что ты любишь своих детей?

– Боже, я на войне видел сотни тысяч смертей, зачем они все?

– А разве ты видел смерти?

– Боже, я видел, как пытали, почему люди такие жестокие?

– А разве ты не жесток?

– Боже, почему я жесток, что я сделал не так?

– А что ты сделал так?

– Боже, я ничего не понимаю, кто Ты такой?

– А ты, знаешь, кто ты такой?

– Боже, зачем, в чём смысл деяний Твоих?

– А в чём смысл деяний твоих?

– Боже, а могу ли я стать таким как Ты, могу ли я стать Богом?

– А можешь ли ты сначала стать человеком?

– Боже, а есть ли тогда люди, кроме меня, есть ли во вселенной такие же как я?

– А ты разве одинок?

– Боже! Я больше не могу так! – вознегодовал вконец запутавшийся солдат, – Ты не отвечаешь ни на один мой вопрос! Почему Ты так со мной поступаешь?

– Потому что Я хотел, чтобы ты сам ответил, на свой первый вопрос…

И вдруг, после этих слов, церковь начала расплываться, так, будто плохой художник влажной кистью стал смывать картину. Плыл иконостас, плыли куда-то полы и купола, а ещё через несколько секунд солдат услышал голос боевого товарища:

– Лейтенант! Лейтенант! Да просыпайся же ты, твою мать! Немец в атаку пошёл!

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Комментарии закрыты.

Ribbon Maker