Будни классика.

Будни классика.

Все права на данный текст принадлежат Левениру. При использовании данного текста или отрывков из него обязательно указывать имя и фамилию автора или ссылку на сайт (в списке использованой литературы или ввиде сноски).

Предисловие: данным текстом автор никаким образом не хотел задеть чувства поклонников Пушкина Александра Сергеевича (к которым относится и он сам). Этот рассказ всего лишь шутка и ничего более.

Рассказ: "Тяжёлые будни классика".

Спрашивали вы когда-нибудь себя, что есть жизнь великого русского писателя? Не просто писателя, а именно великого — классика, и не просто жизнь, что есть его трудовые будни? Не спрашивали? Ну и правильно, накой оно надо! Зачем спрашивать что-то у себя? — Всё равно ответ не получишь! Давайте лучше погрузимся в фантазию, глубокую фантазию о великом русском писателе и поэте Александре Сергеевиче Пушкине…

Представим старинный рабочий кабинет мастера пера и чернил, окружённый по периметру стеллажами из тёмного дерева, под завязку забитыми книгами. Посередь кабинета стоит стол, цветом подобран аккурат в тон стеллажам. Или стеллажи в тон столу? А в общем леший с ними обеими, главное это диван, и совсем не потому, почему вы подумали, хотя и потому тоже, говорят поэт любил женщин, хотя сейчас не о них, да и не о диване, а о том кто в ём сидит, а сидит в ём, как вы уже догадались сам Александр Сергеевич!

Если кто не знает, то в XIXв. было модно ходить во фраках, ну почти полупальто, только с разрезом на причинном месте, и действительно, почему сейчас такого не шьют? Весь бы прекрасный пол, глазел на мою супер-замечательную, мега-привлекательную ж…, хотя да, сейчас не обо мне, в общем так… Сидит себе смуглолицый Александр Сергеевич во фраке, с длинными отросшими бакенбардами, и тёмной, будто смоль, кучерявой шевелюрой… Долго уже сидит поэт, с шести утра, а сейчас почти двенадцать, и не строчки из себя выдавить не может… А вы как думали, стихи писать, это вам не на базаре плюшками приторговывать! В общем, сидит он, оперев руки на столик, а голову на руки понурил. Ну, а что ещё делать, когда не пишется? Только и сидеть, думать, думать, и ещё раз думать.

Вот он и думает: «Да что же за етить твою растудыть! От же ж засада, и на кой ляд я Людку вчера просил погадать Тургеневу? Думал, что пошутят и отойдут! А она ему: “Вот значит Ванечка, ясно вижу я, напишешь ты забубенский рассказ про му-му, в конце её утопят, но это и не важно, а важно значит то, что про твою му-му, даже песню напишут! Что-то вроде, зачем Карасик утопил му-му, она не сделала плохого ни кому…” — от же ж Людка зараза, не ну ты подумай а… И на кой ляд спрашивается, вздумалось ему корову топить? В ней же харчей, десятков пять голодных негров накормить можно! А он… Утопить… От же ни туды и ни сюды… Думай Сашка, думай! Пиши теперь давай, про корову тоже! Чтобы опередить!», – но как не думает поэт, уже шестой час к ряду, ну ничего у него не выходит, и поэтому кидает он взгляд на графин заветный периодически…

Графин тот, надо сказать, не простой, а магический, хлебнёшь оттуда водицы огненной, и так попрёт рифма, ну прям записывать не успеваешь! Правда рифма странная такая, корявая порой, да похабная не в меру, что-то вроде: «К кастрату раз пришёл скрипач!», хотя ведь тоже рифма, чего к ней придираться… Хоть и дал себе зарок не пить натощак Александр Сергеевич, но что поделать, если жизнь тяжкая пошла? Если не пишется ничего? Так ничего не напишешь, а так хоть что-то корявое, да пройдёт, а там глядишь опосля опохмелки подправил чуток, и что-нибудь нормальное выйдет.

В общем делать нечего, тянется великий поэт к графину, берёт стакан, наливает до кроёв, и не целясь, ни секундочки не раздумывая, одним хлопком опрокидывает целый стакан огненной водицы в рот! Это ж надо как раньше умели! Да, сейчас народ не тот пошёл…

– Эх водица-водица, – горько вздыхает писатель, – Дай мне не напиться… Или всё же напиться, и ну её эту корову, коровам сиськи дёргать! Эть, тпр, стоять Сашок! – одергивает он сам себя, – Что ты за чушь несёшь, как корова может, корове же сиськи дёргать? Тпр Сашок, погодь пока напиваться, надо чего-нть эдакого сочинить… Корова-корова-корова… Захворала соседа корова, от небесной неведомой хвори, тонет вымя коровы той в море… Тьфу ты! Ну что за бред!

С досады поэт наполняет вторую стопку до кроёв и не менее, а может быть даже более ловко, дезинфицирует пищевод горылкой.
– Значица так Санёк, – язык у поэта уже слегка заплетается после второй, а у кого бы после четырёхсот да без закуски не заплетался бы! – Значица так, корова… У коровы большое вымя, и за это ей дали имя. У коровы есть имя — Вымя! От жеж бред!

«Бред, не бред, а рифма-то попёрла!» – решил Александр Сергеич, и налив, опрокинул третью двухсотку. И после третьей, о чудо! Пришла, она пришла! Нет… Не рифма… Но пришла…

Раздаётся значит стук в дверь.

– Нда? – довольно спрашивает поэт, – Кого там нелёгкая принесла?

За дверью сей вопрос воспринимают как приглашение и после того как дверь открывается с размахом, в комнату вваливается корова! Ну, не то чтобы сама корова, не животное рогатое конечно, но слово. Обычное слово, из шести букв, «К», «О», «Р», «О», «В», «А», если кто не знает. Вваливается, значит, это слово, и нагло так, без приглашения проходит за стол, затем без церемоний наливает себе в стакан поэта, и незамедлительно выцеживает его до дна!

Александр Сергеевич хоть и опешил, ещё бы, перед ним стоит перо с чернильницей, стоит напротив стул, а на стуле сидит слово “корова”, не сама корова конечно, а только слово, нормальное такое, живое слово… Ну разве только пошатывается молясь, после выпитого, чуть порозовело и прогнулось, отчего его осанка приняла форму больной радикулитом радуги, а так ничего, вполне себе слово, простое — народное.

Ещё бы! А кто от такого, да не опешил? Но поэт, на то и поэт, тем более русский, натура хоть и творческая, но тоже не лыком шитая.

«Чай не баба, чай мужик, я вам дам по жопу вжик!» – подумал Александр Сергеевич, и ловким, хоть и полупьяным движением схватил со стола стакан, налил очередные двести, и с грохотом вернул его на стол, отчего содержимое того немного расплескалась по бумагам…

– Ну что? Пить бум? – спросил он, исподлобья вглядываясь в слово, – Или ты мне весь день глаза строить бушь?

– Мууууу! – ответило слово, и залихватски изогнув букву “к”, вылило горилку прямо в срединную букву “о”!

– Ого! – удивился поэт кинув косой взгляд на слово, – А ты корова я гляжу мастер! В кабаках видать тренируешься! Ну ничего мы тоже не промахи… Смотри! – он резво хватанул со стола графин, и присосался к нему на полминуты, после чего с трудом оторвавшись от горлышка, звонко занюхнул жжение подмышкой. Представляете?! Даже не закусил! И это после хорошей порции настоящего деревенского, шестидесятиградусного, ржаного, третий перегонки!

Этот фокус для него конечно даром не прошёл, может он и произвёл хоть какое-то впечатление на слово, об этом мы не знаем, история умалчивает, но вот то, что, поэт уже какой-то неуверенной рукой вернул стакан на стол, и слово почувствовало, что что-то с ним не так, мы знаем точно. Учтите, и пусть это будет для вас уроком — такие фокусы даром не проходят ни для кого! Вот и у писателя поначалу опали кудряшки, до последнего стакана торчащие в разные стороны будто антенны, а затем и сам он как-то странно обмякая завалился на стол.

– Эх Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, – вздохнула «корова», приподнимая поэта со стола, и укладывая его на диван, – Что же это вы с собой сделали, а кто же писать будет, как же дети без «Мороз и солнце день чудесный!» будут учиться, вы о потомках подумали?

– Дмол, дмал, дуууу-мал! – выдавил из себя заплетающимся языком поэт, и подняв руку провёл ей по лысой голове, – Не понял… – протянул уже более трезво, – А где…Нет, я не понял, а где?! Где мои кудряшки?! – заорал уже трезвый писатель, и схватил слово за грудки, где мои кудряшки?! Я тебя спрашиваю, козья ты морда!!!

–Муууу, – ответило слово, и Александр Сергеевич, поняв, что нет смысла трясти слово, отпустил его, протягивая руку к графину, но тут его рука замерла и медленно подрагивая коснулась стола, на нём лежал клок тёмных как смоль, кудрявых волос…

– Это как же ж? Это что же ж? – взвился пламенем недоумевающий поэт и вылетел стрелой за дверь, – Ну Людка, ну я тебе покажу! Я тебе покажу корову! Етить твою растудыть!
Бежит значит он и думает: «Это что же получается? Это как же так получается? Как же я теперь баб кадрить буду? У меня же голова теперь, что хрен моржовый! Мороженное стаканчик в летний день! Да меня засмеют! А как я баб любил, эх как я их любил, каждую по своему, но всех по разному… Ну Людка, ну Людка, я тебе кузькину мать устрою! Я тебе подмышки черенком от лопаты побрею! Я на тебя змей Горыныча натравлю, чтоб от тебе лобок огнём побрил! Ишь, песни про корову! Да какие нафиг песни, я ж цилиндр дома забыл!», – остановился писатель как вкопанный, оглянулся, и к лопухам, что вдоль дороги росли бросился. Сорвал три штуки, скрутил их потуже, и вокруг лысины обмотал: «Ну во, теперьча другое дело!», – подумалось ему, но то только подумалось, на самом же деле лысина, что зеркало на солнце сверкающая, была куда милее, чем эта шапка арапа иммигранта, причём иммигранта из африканских джунглей.

Хорошо, что повезло ему, долетел он до дома Людкиного стремглав, и никто не успел заметить нахлабученую на его голову тесьму из лопуха.

– Людка! – заорал поэт влетая в соседский дом, – Людка, твою мать! Ты что же это срань наделала! Ты глянь чего твориться!
В прихожую по ступенькам медленно спустилась прелестной наружности молодая дама в самом соку, утянутый корсет плотно облегал её точёную фигурку, слегка приподнимая небольшие грудки, а на миленькой мордашке сверкали будто два изумруда зелёные глазки.

– Ооо, а вы Алексаша я посмотрю моншер! – пухленькие губы Людмилы натянулись в слегка заметной улыбке, – Какая прекрасная у вас шляпка!

– Шляпка да? Шляпка? – взревел писатель, и одним махом сдёрнул с головы лопух, – А это ты видела? Ты когда-нибудь видела такую лысину?

По залу раскатился звонкий девичий смех, и Александр Сергеевич погрузился в короткий ступор, приобретя вид некоего подобия пародии собственной же восковой фигуры.

– Алексаша, Алексаша! – помахала ладошкой перед его лицом спустившаяся вниз Люда, – Пардон муа, Алексаша, я дико извиняюся, просто у вас такой экстравагантный вид, непривычный, но настолько шокирующий, что даже вызывает неприличные фантазии!

– Правда? – в глазах поэта блеснула искорка надежды.

– Нет конечно! Что за чушь, как можно в такое поверить?! – расхохоталась Людмила, – Алексаша, вы право слово, меня поражаете, вы что вместе с кучеряшками разум потеряли?

– Ах ты ж зараза! Курва белобрысая! Олысила меня, да ещё и издеваешься! – поэт уже было занёс руку, чтобы со всего маха вдарить нахальной девице смачную оплеуху, но она взвизгнула и тут же родила… Нет не ежа, и не то о чём вы подумали — родила она замечательную идею:

– А что если вам жениться? – выдала Люда сходу.

– Жениться… – Александр Сергеевич поначалу впал в лёгкий ступор, но через несколько секунд в его глазах блеснул огонёк понимания и он опустил руку, – Жениться, на вас?

– Ооо, ну нет, Алексаша, мне ещё рано, – испугалась девушка, – А вот Волконская будет рада!

– Волконская? Это младшая? Ты уверена?

– Ооо, Алексаша, младшая боюсь вам светила с кучеряшками… – Людмила нарочито надула губки, показывая, как сильно соболезнует горю друга, – А теперь только старшая ваш личный фонарь!

– Я тебе сейчас личный фонарь поставлю в одном месте! – взревел поэт, – Если издеваться не прекратишь!

– Ооо, Алексаша, у меня дома папан, – кокетливо улыбнулась нахальная девица, – Сегодня те места вам не доступны, вот если бы вы вчера пришли без Тургенева, то получили бы от меня большой подарок, тем более, что вчера у вас были замечательные кучеряшки.

«Да, кучеряшки это сила!» – удручённо подумал поэт, – «Кучеряшки это просто заводной агрегат какой-то!».

– Значит говоришь на старшей, – вздохнул писатель, – Это вот та что пять на пять?

– Да, – сочувствующе прошептала Люда, – Но это только обхват запястья…

– Ыыыыы! – взвыл Александр Сергеевич словно раненый в правую булку медведь, – Люююда выходи за меня замуж! Ну Люда, я богат, я талантлив, я ведь написал «Я помню чудное мгновенье!», разве ж совсем не трогает? Разве ж кучеряшки так важны?

– Ооо, моншер! – на лице Людмилы блеснула лукавая улыбка, – Конечно трогает, но мне же рано, да и кучеряшки были бы не лишними…

– Но ведь она же белая, бледная, что сердце у редиски! А ещё, а ещё она же меня раздавит, если вдруг залезет! Да не дай Бог это мне на ногу наступит, у меня ведь ступня в нянин блин превратиться! А представляешь что будет если она меня ночью грудью заденет?! Люда! Не дай пропасть мне — выходи за меня за муж! Я для тебя всё сделаю!

– Неужто всё?

– Всё, что не пожелаешь!

Людмила приподнялась на цыпочки и что-то легонько нащебетала в ухо Александра Сергеевича, что конкретно мы не знаем, но точно знаем, что после этого поэт покраснел, отстранился от Людмилы, и удивлённо похлопав глазами, сказал:

– Ну уж нет, лучше к старшей Волконской под крыло! – он демонстративно развернулся и звонко топая каблуками башмаков удалился за дверь.

Вернулся домой великий классик в полном удручённом состоянии, хотя конец этой истории, впрочем, очень даже счастливый, после столь утомительного разговора, улёгся писатель спать на диван, рядом со словом, а по утру, сразу после пробуждения, он первым делом подбежал к зеркалу, и увидел на своей голове пышную, кучерявую шевелюру…

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Комментарии закрыты.

Ribbon Maker